В интересное время мы живем. Не так давно многие с интересом наблюдали, как бульдозер давит 5 тонн санкционной колбасы и сыра. Это было в Подмосковье. Как к этому относиться – как к победе импортозамещения или как к грядущему аграрному экспорту?
Эти и другие вопросы обсудили в ходе беседы издатель портала «Крестьянские ведомости, ведущий программы «Аграрная политика» Общественного телевидения России, доцент Тимирязевской академии Игорь АБАКУМОВ и вице-президент Российского зернового союза Александр Корбут.
— Александр Вадимович, сейчас заговорили про аграрный экспорт, все называют одну и ту же цифру. Через некоторое время у нас будет аграрный экспорт объёмом 45 миллиардов долларов. Мне эта цифра напоминает наш аграрный импорт. Несколько лет назад он тоже был порядка 45 миллиардов долларов. Это не одни и те же компании собираются мигрировать с импорта на экспорт? Что-то сумма какая-то такая круглая получается.
— Более круглая сумма прозвучала 19 февраля у экс-министра Ткачева, он сказал — до 50-ти миллиардов.
— Ну, Ткачев – комсомольский работник, с шашкой наголо, он еще и не то мог сказать!
— Ну, если 45 миллиардов для вас – это не с шашкой наголо, то вообще-то вы меня пугаете!
— Просто мне кажется, что кто-то хочет сохранить свои доходы.
— Думаю, нет, хотя задача, надо признать, уже не просто амбициозная, а из уровня экстра.
— Я просто вспоминаю, с каким трудом переделывали зерновые терминалы в Новороссийске — с выгрузки зерна обратно на погрузку. Помню, как мучительно проходил этот процесс. Каким образом все это будет сейчас происходить? Когда у нас все время завозили, завозили уже упакованные товары, потом «включили» санкции, антисанкции. Каким образом это будет происходить сейчас, у нас что, уже есть готовые партии экспортного товара — экспортной колбасы, экспортного сыра, экспортных ягод? Что-то у нас уже есть для экспорта?
— Понемножку всего есть. Хотя доминируют у нас, в принципе, зерновые, растительные масла, рыба. Вот три товара, которые являются доминантой нашего аграрного экспорта. Но присутствует огромное количество других. В принципе, я думаю, надо признать, все, что можно было экспортировать, все, что удалось бизнесу «пробить» на экспорт, экспортируется. То есть, этот ресурс, в принципе, бизнесом используется полностью. Сможет ли он увеличить это — уже, извините, песня второго порядка! И эту песню я бы начинал с того, хотя, наверное, кто-то и обидится, что у нас достаточно маленькая аграрная экономика. Это порядка 80-ти миллиардов долларов.
— Но это действительно немного.
— В США – 360 миллиардов, Китай, извините, триллион четыреста! И вот при этих 80-ти миллиардах, 20 миллиардов у нас –‘это агропродовольственный экспорт. И естественно, сюда входит и «пищевка», но ресурсная база – именно сельское хозяйство, в первую очередь. Здесь и возникает проблема — нам надо увеличить собственно производство, причем увеличить его радикально. Это радикальное увеличение, я думаю, должно произойти ну минимум процентов на 35. Потому, что должна быть избыточная масса. И не просто масса, а должно быть избыточное предложение высоко конкурентной продукции. А это должно дополняться конкурентной логистикой, и конкурентным государственным управлением, и регулированием. Вот если эти три составляющие конкуренции будут работать вместе, синергия даст очень и очень много.
— Александр Вадимович, давайте по порядку. Сначала производство. Что мы можем производить на экспорт?
— Вообще-то говоря, производить на экспорт мы можем все, что позволяют климатические условия. Но вот какая интересная вещь: ведь мы включились в мировой рынок в полном объеме. Коллеги, наверное, не очень это знают. Мы экспортируем шоколад, хотя не выращиваем какао-бобов. Мы экспортируем сигареты, хотя не выращиваем табак. Мы закупаем эти ресурсы и поставляем уже продукцию с добавленной стоимостью на внешние рынки и на этом хорошо зарабатываем. Простой пример: вот «Содружество», у них огромное предприятие в Калининграде по переработке сои. Да, мы туда импортируем сою. Ну, чуть меньше миллиарда долларов в год, по 17-му году.
— Мы экспортируем корма.
— Нет. Мы импортируем именно соевые бобы, а экспортируем после этого соевое масло, немножко шрота. Но основные шрота поступают на внутренний рынок.
— То есть, экспорт — это вовсе не значит, что производство возрастет настолько же.
— Совершенно верно! Но, в любом случае, товарная масса должна быть, потому что необходим якорный объем ресурсов, который при любых ситуациях конъюнктуры мирового рынка позволит сохранить экспортные позиции. Потому что экспорт — это доверие и стабильность. Если есть доверие, есть стабильность, есть гарантия, что поставки будут исполнены, то экспорт будет. Если чего-то из этого, по каким-то причинам разлаживается, значит, тогда все становится значительно сложнее.
— Давайте поговорим о зерне. Это наш основной козырь на мировом рынке, из продовольственной, так сказать, группы. По пшенице мы первые, по зерну тоже почти первые, в первой тройке. Насколько это устойчивая позиция?
— Эта позиция устойчивая, потому что сформирована бизнесом. Хотя, кстати, есть важный момент. Не все это знают, наверное, потому что я редко говорю об этом. Посмотрим, в чем помогало государство по экспорту. Экспорт зерна начался с решения государственного. Экспорт зерна начался после того, как Алексея Васильевича Гордеева, наши представители в том числе, убедили, что необходимо закрыть серьезную тему — гуманитарные поставки 99-го года, потому что из-за них были ограничения. Ничего по этому перечню экспортировать было нельзя, пока мы не рассчитались по этим контрактам. Вот рассчитались, и после этого пошел экспорт зерна. Сейчас мы говорим об успехах в зерновом производстве, о росте урожайности, посевных площадей, и все это заслуга экспорта. Потому что появился дополнительный канал сбыта, появился заработок крестьянина, и крестьянину стало интересно и выгодно производить зерно. Я думаю, эти позиции мы сохраним в долгосрочном плане, и скорее всего, усилим. Вот по паспорту программы экспорта АПК на зерновые и продукты передела — 9,4 миллиарда к 25-му году. А знаете, мое твердое убеждение, что мы и на 11,5-12 выйдем. Это будет!
— Александр Вадимович, Президент говорит, что нужно больше внимания уделять переработке зерна. Это первое. Второе, оппоненты наших зерновиков говорят, что мы поставляем на экспорт зерно низших кондиции. Как Вы прокомментируете эти заявления?
— Про зерно низших кондиций первыми стали говорить американцы, когда мы вышли по-крупному и всерьез на рынок Египта. Так что мы в данном случае повторяем то, что они говорили. Мы поставляем пшеницу 4-го класса, с нормальными хлебопекарными качествами мука из нее получается. Если бы это было не так, ни Турция, ни Египет, ни Индонезия не закупали бы это зерно. Смею Вас заверить.
— Может, оно просто дешевое?
— Наше зерно не самое дешевое в мире. У нас цена сейчас где-то 232 доллара на FOB-е, у других-то и подешевле будет! Но, стабильность поставок, ответственность экспортеров и налаженные связи позволяют нам торговать не демпингуя. Теперь про переработку зерна. Это замечательная вещь, несомненно! Но, к сожалению, весь мировой рынок муки – это 15-16 миллионов тонн.
— Но Президент говорил не только о муке. О витаминах, об аминокислотах.
— Для этого надо создавать новое производство. Это дорого.
— То есть, нужна индустриализация.
— Да, индустриализация, но она не должна ориентироваться на сегодняшний день.
— А что можно сделать из зерна, из той же пшеницы, ржи?
— В конечном итоге биоразлагаемую посуду, биоразлагаемые пакеты. Пищевые добавки, вот эти «Е», которые сейчас химические, можно получить при переработке.
— Естественным путем?
— Да, это будет нормальный чистый путь.
— Зачем зерно за границу продавать, если своих не накормили?
— У нас по зерну все внутреннее потребление, со всеми потерями составляет 80 миллионов тонн. В этом году урожай – 110 миллионов тонн. Плюс 22 миллиона тонн переходящие запасы. Значит, если мы все это зерно оставим на территории нашей необъятной Родины, зерна будет предлагаться много, но доходы крестьян резко упадут, и сеять им будет неинтересно и не нужно. Экспорт — это просто дополнительная возможность заработка. Если есть возможность заработать иначе, если крестьянину можно получить хорошие деньги внутри страны, смею Вас заверить, ни с каким экспортом он возиться не будет. Потому что там дополнительная цепочка посредников, прочие сложности. А здесь пришли, купили — и все замечательно!
— Если зерна в стране вдоволь, то почему качество хлеба низкое? Что же мы едим на самом деле?
— Я для себя вывел одну формулу. Хлеб — это мука, вода, немножко соли, сахара, дрожжей, плюс совесть хлебопека. Вот когда последнего компонента не достает, мы имеем то, что мы имеем.
— Я готов поспорить, потому что над совестью хлебопека висит так называемый административный ресурс, особенно перед выборами. Хлебопек несчастный поднимает телефонную трубку, оттуда голос – «Попробуй, скотина, поднять цены хотя бы на копейку! Мы тебя казним. Пришлем к тебе налоговую, санэпидстанцию, полицию и прочие, и прочие и прочие службы».
И тот отвечает – «Да», и начинает в хлеб добавлять, условно говорю, опилки. То есть, масло низшего качества, дрожжи низшего качества, муку низшего качества, и так далее, и так далее, и так далее. Не так разве?
— Так. Вот это и называется совесть, понимаете, в чем дело? Он вынужден это делать под административным давлением. А здесь, вообще-то говоря, ситуация иная. Давайте говорить прямо, хлеб — не такой социальный продукт, как кажется. Вот у нас кризис идет все-таки, с 2014-го года. Сейчас один из интереснейших моментов этого кризиса. За это время, несмотря на падение доходов населения, мы с вами не стали есть больше хлеба и картошки.
— Александр Вадимович, это все понятно, извините, что перебиваю, но качество хлеба реально упало и говорить о том, что доля зерна в булке хлеба всего 15-20%, а все остальное — накрутки, логистика, транспорт, электричество, топливо, налоги и так далее, не совсем правильно. С детства помню кубанский каравай — нажимаешь на него, и он встает обратно! Наверное, потому что там был белок. Есть ли он сейчас в хлебе? И почему у нас четвертый класс зерна, а не третий, не второй? Или нет спроса?
— Третий у нас тоже производится, но он дороже. А когда висит дамоклов меч — цены не поднимать! — то все и происходит. Давайте говорить прямо — хороший товар не может быть дешевым. А когда начинается игра, вы какой там хотите хлеб — делайте дорогой, а социальный чтоб был дешевый! Что он там использует для социального хлеба?
— Что такое социальный хлеб? Почему он должен быть хуже? Он должен быть таким же вкусным, таким же питательным, как все остальные хлеба.
— Совершенно верно! Он должен быть даже более вкусным, с моей точки зрения. Социальный хлеб должен иметь специфику, положим, по микроэлементам. В этом регионе не хватает йода — значит, мука должна быть фортифицирована йодом. Здесь — железа, значит – фортифицирована элементами железа. Вот тогда это будет социальный хлеб, он адаптирован под различные социальные группы. А не делать все под одну гребенку «подешемше»!
— Трейдер, который везет пшеницу за границу, продает ее по мировым ценам, но покупает он здесь, из-под комбайна, что называется, не по мировым ценам.
— Цены полностью корреспондируются с учетом курса, стоимости логистики и остальных затрат.
— Так, надо перевести на русский язык.
— Значит, что такое рублевая цена на зерно при его покупке. Все можно элементарно пересчитать: учесть экспортную цену, вычесть все затраты на транспортировку, на документы, на отгрузку с элеватора, на доставку машинами и так далее.
— Оплата труда всей цепочки.
— Да. Вот из этого уже и получается цена закупок на месте. Это, кстати говоря, одна из самых серьезных проблем. Потому что у нас очень дорогая логистическая цепочка. Она в полтора раз дороже, чем в мире. То есть, вот здесь у нас колоссальные потери в конкурентоспособности. А платит за дорогую цепочку крестьянин, а не трейдер.
— Он не платит, он меньше получает.
— Хорошо, меньше получает, но по существу он рассчитался со всеми за счет своих денег.
— А почему у нас такой дорогой транспорт? Я знаю одну компанию, которая в Подмосковье находится и возит чай и кофе из Эквадора. Так им дешевле довести этот чай и кофе морем до порта Санкт-Петербурга, чем от Санкт-Петербурга до Подмосковья по железной дороге. Это нормально?
— Вы сами ответили на вопрос. Это не нормально! И железная дорога, и вообще транспорт — это кровеносная система экономики. Если эта кровеносная система слишком много требует лекарств денежных…
— Значит, она больна!
— Значит, что-то в ней не так. А давайте простой пример. У нас сейчас разрешенная масса грузовика с грузом — 44 тонны, есть постановление Правительства. Значит, в самом лучшем случае, я легально могу загрузить тонн 25 зерна и поехал. А этот грузовик может везти 60 тонн зерна — есть прицепы, которые разработала одна фирма, мы можем элементарно возить по 60 тонн зерна. Бизнес говорит — О! 500 штук возьму, если будет разрешение Правительства. О! Я еще газомоторные станции поставлю, и буду заправляться газом на входе и на выходе, сделаю кольцевые маршруты. Все, что надо — это один росчерк пера под распоряжением об изменении в постановлении Правительства. Все, что надо. Как Вы сами понимаете, если в три раза больше увезешь, издержки-то будут ниже! Кстати, а нагрузка на дорогу будет та же самая — 60 тонн. В Австралии ездят эти автомобили и везут 120 тонн.
— По тем же самым дорогам?
— Только не по нашим, по австралийским. И дороги не разрушились. Потому что осевая нагрузка находится в пределах нормы. И у нас будет находиться в пределах нормы. Но здесь нужна определенная гибкость государства. Мы не имеем права после соглашения с ВТО давать экспортные субсидии. То есть, формально мы не имеем права дать субсидию на перевозку экспортного товара.
— Практически это государственные проблемы, которые должно решать государство. То есть, государственная задача увеличить экспорт спотыкается о деятельность государственных монополий. Вот на этом мы, наверное, и поставим точку.