Президент "Сибмашхолдинга" Юрий Коропачинский рассказывает о конкурентоспособности российских комбайнов и неконкурентоспособности комбайнов иностранного производства.
— Почему вы пришли в сельхозмашиностроение, в бизнес, рискованней которого ничего и не было?
— По необходимости. К сожалению, это не было осознанным решением. Красноярский завод комбайнов (КЗК) был должен нашему банку очень значительную сумму. В преддефолтный период эта сумма стала настолько критической, что если бы КЗК отказался от своих обязательств, то нашего банка и вовсе бы не стало.
— Был же вариант просто обанкротить предприятие. Распродать активы. Что ж вы им не воспользовались?
— Я, будучи директором завода, рассматривал этот вариант, но ситуация была настолько горячей — кризис тысяча девятьсот девяносто восьмого, долги по зарплате за двенадцать месяцев, неуплата всех налогов более двух лет, уведомление о банкротстве на четвертый день управления, — что выбора не оказалось. А после и я, и мои партнеры, как люди увлекающиеся, быстро поняли перспективы этого уникального предприятия. Мы купили один из двух реально функционирующих комбайновых заводов в стране.
А что такое иметь производственные мощности, не соответствующие рынку, я узнал на примере другого завода. Покойный губернатор Александр Лебедь попросил нас заняться Красноярским заводом автоприцепов. Завод был создан в советское время для производства ста пятидесяти тысяч автоприцепов в год, а нынешний спрос — всего четыре с половиной тысячи. Когда мощности принципиально не соответствуют рынку, это почти фатально. КЗК повезло — он имеет реалистичные обемы окупаемости. По расчетам, чтобы оставаться рентабельным, производство должно составлять тысячу пятьсот комбайнов в год. В прошлом году мы произвели свыше трех тысяч машин. Сегодня мы работаем в зоне уверенной прибыли, и я не вижу причин, по которым мы могли бы из нее выпасть.
— Но ведь может так случиться, что потребителей вашей продукции в России не станет, и зерно будут закупать, скажем, в Канаде?
— Нельзя покупать пятьдесят миллионов тонн зерна ежегодно. На мировом рынке просто нет такого количества зерна, которым можно было бы прокормить всю Россию.
— А вдруг потребители предпочтут импортные комбайны?
— Производить комбайны сложно. Комбайн — это своего рода завод на колесах, поэтому экономическая логика подсказывает, что рентабельность подобного производства должна быть такой, чтобы комбайны можно было возить вокруг Земли. В принципе, так и есть. Природные условия и расстояния — не помеха, особенно если есть квалифицированные кадры и другие компенсирующие экономические механизмы (дешевая энергия, газ, тепло). Поэтому мы совершенно серьезно рассматриваем возможности вытеснить Claas, Djohn Deer и прочих на их собственных рынках.
Мировое сельхозмашиностроение заблудилось. Лучшим доказательством этого служит многолетний затяжной спад в отрасли. Когда речь идет о конкуренции сельхозтехники, нужно иметь в виду не технически более совершенную машину, а экономически целесообразную, потому что эта машина — средство производства. Иностранные же машины хоть и технически совершенны, но слишком, даже неоправданно, сложны, что невыгодно для производства зерна. Мировое комбайно- и тракторостроение в погоне за техническим совершенством забыло об экономической самодостаточности. И хотя это компенсировалось многие-многие годы кредитными, лизинговыми и прочими механизмами, но и у этих механизмов были естественные границы применения. И сейчас они дают о себе знать.
— Но есть мнение, что ваши красноярские "Енисеи" "захлебываются" зерном…
— Если вы меня спросите, каким комбайном целесообразно убирать зерно при урожайности сорок-пятьдесят центнеров с гектара, я с легким сердцем скажу: это "Дон-1500", который производит наш главный конкурент "Ростсельмаш". Это самая целесообразная для данной урожайности машина. Но такую урожайность в России имеет, я думаю, менее десяти процентов полей. Средний показатель — менее двадцати центнеров с гектара. Наивысшая экономическая эффективность достигается лишь в том случае, когда парк комбайнов соответствует урожайности. Поэтому отсутствие наших "Енисеев" на тех полях, которые он может обрабатывать с максимальным экономическим эффектом, — исторически сложившаяся традиция. К сожалению, комбайн, как сникерсы, за счет рекламы на телевидении продавать невозможно.
Как же их надо продавать? Комбайн должны привезти на поле, на него должны посмотреть, потом купить, потом он должен двадцать раз сломаться, его должны двадцать раз починить, потом за рюмкой чая рассказать соседу. Сосед должен купить. Это годы.
— Если сельское хозяйство в России будет развиваться интенсивным путем (с применением необходимых удобрений, мелиоративных мероприятий и т. п.), то урожайность может вырасти, и тогда ваши "Енисеи" будут не у дел.
— Совершенно справедливое замечание. Но на это уйдут десятилетия. Советский Союз, вкладывая огромные централизованные ресурсы, не смог этого добиться. Теперь посмотрите, сколько применялось удобрений, сколько выпускалось специалистов-агрономов в советское время и сколько — сейчас. Все ресурсы, вкладываемые сегодня в интенсификацию сельхозбизнеса, на порядок ниже бывших советских. Этого недостаточно, чтобы изменить урожайность. Я думаю, что мы способны развивать свои комбайны быстрее, чем Россия способна развивать свое земледелие.
— Я слышал, вы утверждаете, что лизинг испортил рынок?
— Я утверждаю, что лизинговые программы заместили деньги. Безусловно, "Росагролизинг" — это гигантский шаг по сравнению с "Росагроснабом". Он занимается лизингом, а предыдущие программы никакого отношения к лизингу не имели. Средства лизинга стали возвратными! И это уже колоссальные достижения. Плохо одно: деньги там дешевые. Это не проблема "Росагролизинга", ведь не он определяет политику, но это — плохо. Если бы ставки в лизинге были выше, а сроки короче (шестнадцать процентов годовых и срок — три года), то рынок мог бы расшириться, так как на этих условиях возможно вкладывание и иных коммерческих денег. Просто более дорогие деньги заместились более дешевыми. Я настаивал на механизме софинансирования. В чем его идея? Вы хотите получить сто комбайнов по лизингу, пускай даже под ставку семь целых семь десятых процента, но тогда вы должны купить еще сто комбайнов сами.
— Вряд ли эта идея понравится сельхозпроизводителям…
— Сельхозпроизводители не приобретают рыночных навыков, которые могли бы приобрести. От дешевой лизинговой программы крестьяне выигрывают, но большая доля дотаций в сельское хозяйство делает его менее конкурентоспособным. Нас всех лизинг сделал менее агрессивными и менее приспособленными к жизни.
— Получается, что ваш бизнес становится "дойной коровой", если руководствоваться бостонской матрицей. Выше текущего уровня вы не прыгнете?
— Будет рывок. Мы понимаем, что если не решим все свои проблемы, то уже через несколько лет нас не спасут никакие дотации, никакой обем федерального лизинга. Ведь еще до учреждения федерального лизинга многие кричали: а зачем нам вообще нужны российские комбайны? Мы же говорили, что они экономически целесообразны. Но я не уверен, что такая же ситуация сохранится через пятнадцать лет. Дело в том, что, несмотря на инерцию, сельское хозяйство через пятнадцать лет должно сдвинуться с места. И следующий комбайн должен стать другим. А потом, через несколько лет, — следующий. Необходимо гибкое производство. Необходимого оборудования сейчас на заводе нет.
— Но у вас есть и другие проблемы: например, ваш холдинг покинул Алтайский тракторный завод.
— В "Алтраке" у нас был контрольный пакет акций, с учетом акций менеджмента завода. И когда осенью прошлого года мы решили переустроить предприятие — провести массовое сокращение работающих, закрыть дублирующие производства, разделить завод на части, выделить отдельно ТЭЦ, — заводское руководство категорически с нами не согласилось. С нашей точки зрения, отказ от этих попыток снизить себестоимость делал продукцию "Алтрака" неконкурентоспособной. Но они все же отказались. Мы предложили руководству выкупить принадлежащие остальным собственникам акции, что они и сделали, вернув нам всю кредиторскую задолженность в размере ста миллионов рублей. Мы, в свою очередь, выкупили у них акции "Сибмашхолдинга".
— Теперь перед вами стоит задача расширить ассортимент продукции и прикупить тракторный завод?
— Совершенно верно. На Западе эту стратегию называют фул-лайнером. Самый большой интерес у нас вызывает, конечно, Волгоградский тракторный завод…
— А почему не Минский тракторный?
— Только потому, что он не в нашей стране. Мне непонятен политический режим в этой стране, непонятно это экономическое пространство.
— Говорят, что Группа МДМ ведет с вами переговоры о выкупе "Сибмашхолдинга".
— Никогда таких переговоров не велось.
— А вы не опасаетесь агрессии со стороны крупного российского капитала?
— Один из моих учителей в бизнесе сказал: "Юра, прошли те времена, когда большие медленно едят маленьких. Маленькие теперь быстро едят больших". Поэтому нам не нужно быть очень большими, нам нужно быть быстрыми, и именно поэтому мы все интеллектуальные и финансовые ресурсы будем направлять на ускорение. У нас нет времени на выяснение отношений. Нам проще отказаться от чего-то, чем терять темпы развития.
— А экспансия со стороны иностранного капитала?
— во всех аудиториях, где выступал, всегда прошу встать тех, кто на свои собственные деньги купил импортный комбайн и при этом доволен экономикой хозяйства. Пока я еще не видел такого человека, хотя и подозреваю, что они все-таки существуют. Есть же некоторые культуры, например подсолнечник, сбор которых целесообразно проводить только иностранными машинами. И все же абсолютно все крупные покупки импортной сельхозтехники в России не являются рыночными. Для сельхозтехники формула "цена-качество" абсолютно несодержательна. Ведь комбайн надо оценивать по себестоимости производства единицы бункерного зерна. А этот показатель у нас недостижимо меньше, чем у иностранных машин. И если уж говорить о поглощениях, то это мы должны поглощать какой-нибудь Claas иди Djohn Deer, а не они нас.