Подавляющее большинство детей моего послевоенного поколения познали многие прелести несытого детства. Мы в полной мере узнали, как урчит от голода, а порой сводит судорогой все тело пустота желудка. Неизменный атрибут нынешнего обеденного стола привычный кусок хлеба был для нас далеким символом подлинного счастья. Возможно, многие сейчас не придают значения хлебу, тем не менее, полагаю, ценность хлеба как продукта номер один скорее всего не утратит значения никогда.
…Мать достала буханку, разрезала ее на две части. Одна половина на завтрак, другая на ужин, таков был порядок, заведенный в нашем доме. Только на обед мы седали семьей целую буханку, и, ясное дело, мы, дети сходились в одном, чтобы и завтрак и ужин выглядели как обед с целой буханкой хлеба.
Одну из половинок мать разрезала поровну всем: отцу, себе, и нам, детям; отец, тем временем, раскладывал перед каждым по три-четыре картофелины, лук… После ужина мать заворачивала в чистое полотенце вторую половину буханки и прятала ее. Куда мы не знали.
…У меня уже закрывались глаза, когда в комнату вошла мать со свертком в руках. Догадаться, что было внутри не составляло труда половину буханки для завтрака выдавал аппетитно-дразнящий запах хлеба.
Мать подошла к картине. На ней по сваленным деревьям лазили медвежата, а мать-медведица, видимо, волнуясь, смотрела на своих детей. С низу рама картины опиралась на прибитые к стене гвоздя, а сверху она удерживалась шнурком, привязанным к гвоздю на стене; картина висела таким образом под небольшим углом к стене. Вот туда-то, в угол за картиной и положила мать сверток с хлебом. Картина оказалась ее тайником.
Спрятав хлеб, мать посмотрела на нас, четверых детей, спавших вповалку, самый младший братик был тогда очень мал и спал в люльке, подвешенной к потолку.
Пытаюсь заснуть, а перед глазами запрятанный за картину сверток с хлебом, к тому же ноздри разрываются от запаха ржаного хлеба. …Вот бы положить на язык малюсенький кусочек и долго-долго, не проглатывая, сосать его, впитывая его несравненный аромат и вкус, и терпеливо ждать, когда кусочек сам по себе растает во рту!
И я не отрываю взгляда с картины.
Медвежата и медведица…
Они же учуят запах хлеба!
Да, вот они уже зашевелились.
Да что же это такое: они запускают лохматые лапы за картину!
Нет… это невыносимо: они же, черти, седят ту полбуханки!
Внимательно всматриваюсь в темноте на медвежат и медведицу.
Нет, они вроде находятся на своих местах.
Подхожу к картине: и отлегает от сердца: на месте они, на месте!
Значит, и хлеб цел.
Облегченно вздыхаю…
Что лежит за холстом картины знаете и вы.
Вот отщипнуть бы крошечку от полбуханки!
Я не буду много отщипывать, только крошечку, маленькую-маленькую!..
И руки сами подставляют табуретку.
Не помню, как достал сверток.
Не помню, как разворачивал его.
Помню: руки нашли податливую, вожделенно-вкусную плоть хлеба.
И я отламываю здоровенный кусище.
Сую в рот…
Сел его, не дойдя до постели.
…Утром ночная вылазка оборачивается для меня кошмаром.
Я боюсь смотреть на отца и мать, а они, как ни в чем ни бывало, весело говорят о делах, о погоде, и …посмеиваются. «Наверное, еще не знают. успокаиваю себя, Вот мать развернет сверток, обнаружит подлую, нечестную по отношению ко всем кражу, и все увидят, что осталось от половины буханки…» Мне жутко…
…Вот мать пошла за хлебом.
Я ни жив, ни мертв, лицо красное от стыда.
Никакие наказания мне не страшны. И я хочу, чтобы меня побили.
…Появляется мать.
Ставит на стол тарелку с нарезанным хлебом.
Кладет перед каждым одинаковые куски.
Все дружно едят с чаем свои доли, а младший братишка сосет ее: он еще без зубов; я, не поднимая головы от стола, медленно щиплю кусочки своего «законного» куска, запиваю его остывшим чаем, и все боюсь смотреть в глаза родителям…
До сих пор задаю себе вопрос: знала ли мать, кто из детей совершил тот проступок, и если да, то почему не ругала никого? Почему не стыдила? Тогда ведь и отец и мать даже не глянули в мою сторону. Не удосужился узнать о том в свое время и теперь жалею: те, кого с нами нет, на вопросы уже, к сожалению, не ответят. В серии рассказов В. Вересаева «О Тбилиси» есть строки: «Что побои перед голодом! В голодный год я видел в Феодосии, как били на базаре человека, укравшего булку. Его били каблуками и палками, а он лежал ничком, втянув голову в плечи, не защищался и спешил сесть булку».
Мои родители, конечно, не читали Вересаева, но что такое голод, знали не хуже. Зачем им наказывать своего голодного ребенка? И я благодарен им: безусловно зная, кто совершил проступок, и отец и мать сделали вид, будто ничего не случилось. Они просто знали: сильнее всего на свете наказывает стыд.