Никто, в общем-то, не оспаривает расхожий тезис, что «когда-то Россия кормила весь мир». Однако часто приходится слышать, в том числе и от историков: «Так-то оно так, но не надо забывать, что экспорт хлеба был «голодным», то есть хлеб вывозился за счет российской деревни, которая постоянно недоедала». Попробуем разобраться, так ли это было на самом деле.
В начале XX века Россия лидировала в мире по производству ржи и ячменя, занимала 2-е место после США по пшенице и овсу и являлась одним из главных поставщиков зерна в государства Западной Европы. Эти данные интересны сами по себе, но нам важно понять, как соотносился вывоз хлеба с внутренним потреблением.
Урожаи в пореформенной России росли: среднегодовой сбор ржи с 1893—1897 гг. по 1909—1913 гг. по 63 губерниям Европейской России увеличился в 1,2 раза, пшеницы — в 1,8 раза, овса — в 1,4 раза, ячменя — в 1,7 раза. Однако доля вывоза в урожае главных хлебов уменьшалась. Соответственно росло количество зерна, остававшегося внутри страны. Очень важно, что темпы увеличения остатка были значительно выше темпов роста населения. Все это говорит о возрастании обема внутреннего рынка, то есть о росте потребления.
Процесс это естественный, и связан он был с индустриализацией урбанизацией и развитием капитализма в стране. По имеющимся данным, с 1880—1884 гг. по 1907—1910 гг. спрос внутренних потребляющих губерний более чем удвоился (с 83,8 до 181,2 млн пудов), в то же время количество зерна, поступающего на рынок, почти утроилось (с 356,1 до 982,4 млн пудов). То есть рост предложения хлеба южной части Европейской России обгонял увеличение спроса в северной ее части. Внутренний рынок не мог поглотить излишков хлеба, и, естественно, экспорт его рос. Но отметим, согласно железнодорожной статистике, рос он главным образом за счет Донской и Кубанской областей, Херсонской, Екатеринославской, Ставропольской, Самарской и Саратовской губерний, а не за счет даже северо-черноземных областей.
Итак, тезис о «голодном экспорте» хлеба из России в начале XX века, столь распространенный в историографии, статистикой производства, экспорта и перевозок хлебных грузов не подтверждается. Вместе с тем возник он, разумеется, не на пустом месте. Во второй половине XIX — начале XX века сельское хозяйство России переживало глубокий кризис. Росло перенаселение в деревне. При низком уровне агрокультуры каждая засуха вызывала неурожай, а из-за отсутствия запасов каждый неурожай приводил к голоду, и правительство должно было выделять продовольственную помощь бедствующим регионам. Но отметим, когда голод в 1891 году охватил не одну-две губернии, а действительно значительную часть страны, власти запретили экспорт зерна. Тогдашнее жившее народническими идеями общество к экспорту хлеба относилось весьма болезненно: как же так — свой мужик голодает, а мы вывозим хлеб. То есть идея «голодного экспорта» во многом была естественной эмоциональной реакцией людей, неравнодушных к судьбе своей страны и ее граждан, но слабо разбирающихся в существе дела.
Николай Макаров, один из крупнейших экономистов эпохи, писал: «Нищета, забитость, вымирание, психическое притупление — вот как (очень ошибочно) народническая мысль все чаще начинала характеризовать русскую деревню… Говорить об интенсификации, о росте крестьянских хозяйств было психологически трудно: какая там эволюция, когда деревня просто голодает или «вымирает». Вторившие общему «плачу» ученые уже за одно это становились авторитетны и уважались, ибо в пессимизме состояла отчасти наша идеологическая борьба с режимом, который почитался главным виновником этих бед».
Однако, кроме эмоций, сторонники теории «голодного экспорта» выдвигали и более серьезные аргументы, основанные, в частности, на анализе данных урожайной статистики МВД и земских бюджетных и иных обследований крестьянских хозяйств. Не вдаваясь в подробности, отметим, что все эти данные получены путем письменного анкетирования или устных опросов самих крестьян. А такой способ сбора информации и до революции многими, включая Александра Чаянова, считался весьма сомнительным. Современники фиксируют устойчивое, иногда агрессивное неприятие крестьянами любых попыток выяснить, каково истинное положение дел в их хозяйстве.
Правительственный агроном Виленской губернии К.П. Рудзит говорил о стремлении крестьянина «всегда и во всем (из-за боязни увеличения податей или других соображений) уменьшить цифры, касающиеся его экономического благосостояния». Не случайно, когда с началом Первой мировой войны весьма остро встал вопрос о том, сколько же хлеба потребляет страна, определенно ответить на него не смогли лучшие экономисты.
Нет сомнения, что урожайная статистика занижала размеры сборов, особенно в неурожайные годы, преувеличивая масштабы бедствия. Меж тем уже более века исследователи, признавая на словах слабость используемой статистической базы, строят на этом зыбком основании весьма широкие обобщения. В частности, ряд историков продолжают утверждать, что русский крестьянин вплоть до начала XX века хронически недоедал, потребляя 1500—2000 килокалорий в день при норме 3000. Историк Борис Миронов по этому поводу заметил: «По биологическим законам невозможно, чтобы в течение нескольких столетий народ хронически и значительно — на 30—50 процентов — потреблял меньше, чем требует физиологическая норма. В этом случае он просто вымер бы, а не колонизовал или захватил 21 млн квадратных километров территории».
В разные периоды ситуация с питанием в деревне была разная, но можно считать установленным, что в конце позапрошлого — начале прошлого века она стабильно улучшалась. Это подтверждают устойчивое снижение процента забракованных по здоровью новобранцев, снижение смертности и многие другие данные. Более того, по потреблению основных хлебов на душу населения Россия в начале XX века опережала США и Англию и шла вровень с Францией.
Конечно, усредненные данные, которыми зачастую приходится пользоваться историку, не отражают ни расслоения в деревне, ни ситуацию в отдельные годы и в отдельных регионах. Часть крестьянства действительно питалась плохо, и то в одной, то в другой губернии случался голод. Но, повторяю, все это никакого отношения к экспорту зерна не имело. Причины бед лежали в общих условиях российской пореформенной жизни, в аграрной политике, которую проводило правительство во второй половине XIX века.